Полина Федорова

На последней девятой земли

Вступление постфактум

Кто умеет считать, тот сочтет его
Год по Рождестве 2006,
Только я считать разучилась теперь,
Да и видеть не умею совсем,
Надолго отбиты чутье и слух
У того, кто пытался ощупать грань –
Где слова, где образ, где плоть, где кровь,
Где свеча, где факел, где любовь, где блуд,
Я не знаю, и это нельзя делить,
Лучше сразу – прочь, навсегда, во тьму.

Не упомню фактов, ни дат, ни цифр,
Эти дни сгустились в один глоток –
Каждый Божий миг я вдыхала тебя,
Я жила о тебе – каждый Божий миг,
О тебе – пророчила и лгала,
Для тебя – не пела, когда нельзя,
От тебя – отошла, когда Бог велел,
В этот странный год – не лицом к лицу,
Но плечом к плечу, но – смотря вдвоем
Не на ту звезду и не в те глаза.
5 января 2007


На внутренней стороне век

1
Сим победиши - и Константинов крест
В братоубийственных войнах ценней меча.
Если у сердца роза - неважно, кто победит:
Ты ли под ноги ляжешь или сам по трупам пойдешь.
Если на небе солнце - все одно будет свет,
В чьих бы глазах и сердцах ни плескалась тьма.
Если алмаз на перстне - важно ли, что за кровь -
На спине от бича или руки по локоть в крови.

Да не увянет роза, шаром не станет крест!
Да не померкнет солнце, не разобьется алмаз!
Я не желаю погибнуть прежде, чем нужно будет убить -
Я молюсь лишь о том, чтоб не дрожала рука,
Чтоб не сжималось сердце, чтоб не слезился глаз,
Чтобы увидеть мир сквозь прицел и не забыть о том,
что -
Солнце и роза, алмаз и крест, вера, надежда, любовь...
Я не умею плести словес. Пусть говорит сталь.

2
Миротворцы - кумиротворцы - Вавилонская башня - храм!
На скале фундамент, а в двери течет песок.
Если громом небесным разбило купол - так повелел Господь,
Значит, не настоящий на нем водрузили крест.

Значит, можно туманом - струйками меж камней,
Течь, меняясь по форме их ноздреватых тел,
Значит, можно, как филин - крыльями пыль смахнуть
С облупленной позолоты и щербатого камня стен.
Значит, можно прогорклым дымом давно погасших кадил
В отвердевшее масло давно остывших лампад,
Значит, можно молчать в ответ на стон и на зов,
И глядеть на небо сквозь веки, и видеть его.

Можно выстроить церковь - сызнова, из руин,
Даже если они давно сровнялись с землей -
Но дай, Господи, сил не устроить там катакомб,
Где не купол, а свод, и неба за сводом нет.

...Миротворцы - кумиротворцы - Вавилонская башня - храм!
Если громом небесным разбило купол - так повелел Господь.

3
Ой да скушно, тошно мне, сестрицы,
Долго я в светелке засиделась:
Прогоркло в кувшинах масло,
Уксусом вино мое стало -
Неплоден вертоград затворенный!

Долго я в светелке засиделась -
На семик не гуляла в роще
Да моленого барашка не ела,
Но теперь о том и не жалею.
Не от этого скушно мне сестрицы,
Что мало веселья видала -
От него мне было бы втрое горше,
Как измена горше разлуки.

Долго я в светелке засиделась,
Но не знала, о чем я тоскую.

Без наперстка пелену я шила
С благовещенскими белыми цветами,
Призрачными, белыми цветами -
Да иголкой уколола палец
И крины закапала кровью.

Алыми хотела их оставить -
Алыми, как Христовы раны,
Царственными, как багряница,
Кровавыми, как искусанные губы
Женщины, что мучится рождая -
Да за ночь моя кровь побурела,
Черновато-желтая стала,
В цвет греха и души моей никчемной.

И тогда поняла я, сестрицы:
Сохраняют непорочным тело
Под рубахой черной да платом,
Скрывая от смертного глаза,
А сердце соделывается непорочным,
Когда оно пред Господом нагое -
Открытое лучам и стрелам.

И тогда я решилась, сестрицы -
Не гуляла я на семик в роще
И уж точно впредь не погуляю,
И вы мне косу не расплетете,
Не наденете бабьего плата,
Не осыплете хмелем и пшеницей
И скоромной шуткой не ободрите –
Не той ожидаю свадьбы.

Но дождусь ли ее в сей жизни
И в грядущей – души спасенья
На это уж не моя воля.

Интермедия – 1 (еретическая)

А завтра, мессиры, в горниле костра
Моя расплавится плоть.
А ну, кто быстрее, друзья мои,
Пепел мой соберет?
Кто станет пить из чаши моей,
Что раньше была землей,
А теперь, как я завтра, прошла огонь
И стала формой иной.

Посмейтесь со мною и вы, мессиры,
Посмейтесь – оно не зря:
Недавно в земле я нашел черепок
И понял, что он – земля.
Истина мне открылась, мессиры,
Попам ли ее побороть?
И рождение – пламя, и смерть – огонь,
Что только меняют плоть!

Семя и глина становятся телом,
Кровью – вино и вода,
А завтра я стану огнем, мессиры,
И не вернусь сюда:
Я стану новым Адамом, мессиры,
Я не вернусь сюда!

Психоделический ангел

Кленовая ночь в окне
Сандал в зеркалах и пыль
Сквозь руки - осенний лед
Сквозь ночь - тополиный яд.

Психоделический ангел, я сделаю все мгновенно,
Ты ничего не успеешь понять, да это тебе и не нужно,
Ангелы не умеют ни удивляться, ни чувствовать боли,
У ангелов есть память и тайный ангельский город,
Не то высоко над землей, не то глубоко под асфальтом,
Ниже бомбоубежищ и глубже темных тоннелей.

Свеча - бледно-желтый цвет,
Полынь в хрустале моем,
Мерцающий холодок
От пальцев, от глаз к глазам...

Психоделический ангел, легко сломать твои крылья,
бледные ломкие пряди смешать с песком и асфальтом,
но тронуть тебя не посмеют - уходи в свой подземный город,
я буду петь для тебя и знать, что он есть,
что дверь не закрыта, и можно пройти в нее,
но это даже не чудо и не Господня милость,
об этом нельзя молиться, но можно за это пить.

Свеча - золотой огонь
В бескровных руках твоих,
И небо твое - полынь,
Подземное небо сна,
Мы будем глядеть в него,
Мой ангел, но лишь во сне,
И мы не будем вдвоем.

Психоделический ангел, я верю, что будет что-то,
И это не допущение, это жизнь на кону
Игры в нелепую веру, но я без нее не умею.
Прости меня, ангел. Твой город хранит тебя.

***
Наш Арго!
Андрей Белый

Воля моя, королевна, на причале стоит «Арго».
Травы колхидские стали красными и корни их
не иссыхают с тех пор, как
сто лет назад иззмеились царапины на щите
в тонкий абрис не то лика, не то лица.

Воля моя, королевна, выгляни из окна!
Под черно-белым небом твоим
ржавеют мечи, истлевают флаги,
впечатанные в полотняный экран
старинного немого кино.

А может быть, королевна, мы не умеем смотреть?

Воля моя, королевна,
отчего весна не пахнет тобой?
Воздух остался только в груди,
А тот, что у губ, застыл.

От кислого пота ржавеет железо…
а может быть, мы не умеем дышать?

Пусть нет ни знака – оттиска пальцев
На древке копья или капель на стеклах,
Спирает дыханье, смерзается воздух -
Не выглянет королевна.

Но когда кислотные реки вспять,
Потекут к вершине холма, затопляя нас с головой –
Они остановятся в полуметре
От твоего крыльца.

А значит: воля моя, королевна, «Арго» поплывет на полунощь…

В детство

Не на одну беду, не на семь – на семижды семь
Слово «дорога» ответится без напряженья уст
Гулом неспящих аэропортов, чутким сном поездов –
Три с половиной тысячи километров снегов и тайги –
Бело-зеленый плащ на озябшем теле земном.

Так от себя убегаю – по рельсам и по снегам,
В корни души змеей, в снеговую глушь.
В детство, в метельное лоно, в сибирский снег -
В комнату с бледной лампой, в ласковый неуют,
Где ветер выдул из щелей клочки тепла,
А сквозь узоры в окна сочится ночь –
В детство, в метельный кокон, в белейший пух,
Словно яйцо ли семя иной себя –
Лечь до весны, которая то ли будет, а то ли нет.

Рельсами и снегами сбегаю из ночи в ночь,
В снежную тьму из дождливой зимы без снов,
Рельсами и тайгой - от тебя живого в сон о тебе,
Знаешь, сибирская ночь умеет баюкать сны,
Чтобы наутро сквозь веки и дрему высветил мне рассвет
В сине-снежной оправе твое лицо.

Снегом, тайгой от тебя - к тебе, от себя - к себе
В детство, в метельное лоно, в мороз и сны...

Интермедия – 2 (ностальгическая)

1
Длинношерстые-девяностые
(От-ты оссссподя, как давно!),
Очень простенький, прямо родственный
Гимназический выпускной.
Но прически - из парикмахерской
(Голливуд и Галантный век),
Взгляды из-под (ну что ж вы, мальчики!)
В первый раз подведенных век.
Ах, девчата, девульки-девочки!
Обжиманцы исподтишка.
Ну а мы со скромняшкой Леночкой,
Из невидного уголка
Наблюдаем. Увы, насмешливо:
В этой жизни нам все ха-ха!
Принца Леночка ждет (нездешнего),
Я и вовсе не жениха, но...

Монорельсом летит "миллениум",
Десять лет - как в ботинке гвоздь.
Не по нашему разумению -
Все по-писаному сбылось.
Раскоровились девы-девочки -
И вторые, и третьи мужья,
Посмелела скромняшка Леночка
И чуть-чуть поумнела я.
Пообтерлись в цивильном обществе
Две дикарки - поди же ты!
Ей в Монако уже не хочется,
Мне - тем более - в монастырь,
Но срывается, бьется, жалится
Ностальгический слезный стих:
В новом веке (какая жалость-то!)
Нас не будет уже - таких.

2
В тот день они пили за то, что ей
целых пятнадцать лет.
Тонкие ножки,
колготки в сеточку,
гидропиритная челка
жирным отточием - дешевая тушь
осыпалась возле глаз.
Скоммуниздив у мамы "Суар де Пари",
у пацанов - матюги и...
пить "Ройял" (впервые!) за то,
что тебе
только пятнадцать лет!

А потом - на своих четверых,
вдоль стеночки, от мамы тайком,
вползать в квартиру и слышать сквозь муть
папин сдержанный мат и...
не удивляться - ибо нет сил:
"Доченька-б... растет..."

...И главного не поняла ни сама,
ни те, с кем пила тогда,
у родителей что-то мелькает в душе,
похожее, да не то:
девочка, гидропиритная челка, доченька-б...-
ей навсегда останутся те же
шальные пятнадцать лет!

И через год, и через пять,
и через десять, но...
за дорогущим стилистом, за тушью ценой
в мамину пенсию - тот же
девяносто второй на дворе
и те же пятнадцать лет!

Возвращение
Сердце мое! Верь и не верь себе – это эксперимент:
Это попытка считать и смотреть назад,
Это не бегство и не возвращенье Антея к Земле,
(Я не читала Пруста, но может быть, стоит прочесть…)

Город мой! В сердце августа чутко уснул сентябрь:
Остро, осенне и грустно пахнут на рынке грибы,
Астры, картошка, ранет, георгины и бог знает что еще –
Город мой не считается с календарями, он живет здесь и всегда.

Сердце мое! Если б я попыталась идти назад,
Если б шептала "Сезам, откройся!" кулаки расшибая об
Эту стеклянную стену – как это было бы честно, только совсем не то.
Этот Сезам открылся, но мне туда не войти:
Я не умею струиться обратно вместе с песком в часах –

"В детство, в метельное лоно, в сибирский снег..."

Город мой! Если чуть-чуть подождать, наступит зима,
Да и сейчас она где-то рядом, крадется за мной шаг в шаг,
Ветром в углах и с утра запотевшим стеклом –
Город мой, если я до зимы не успею, отпустишь ли ты меня?

Город мой, сердце мое, мой всегдашний Сезам,
Вечность между мгновеньями, пропасть между шагами, глоток
Холода в солнечном свете, последний вдох
Перед прыжком (паденьем?) в иную жизнь –
Город мой, сердце мое, отпусти меня!

***
Если б жили мы в последние времена,
И чтоб девять десятых земли превратились в ад,
Но зато на последней - прежде чем умирать
Трещинами расселась жаркая плоть земли,
Распроредилась посконь скудного естества -
Разрешились узы и рай поглядел в лицо:
Солнце встретилось взглядом с луной и не стало тусклей,
И первый подснежник с последней астрой был рядом в Троицыном венке -
Перед огнекрещеньем, на последней десятой земли...

Только мы живем не в последние времена -
Слишком долгая, яркая, грубая жизнь впереди,
И душа - словно лист в огне - как много жизни вокруг,
И плоть горяча и свет душен глазам.

Оттого так просты - и таких-то немного слов!
Победившие Слово - теряют цену и вес,
Слишком весел и груб бессловеснейший путь людской:
Стон зачатный от смертного отличить нельзя
Семь десятков лет словно семь шагов - прошел и глаза не открыл
От пеленок младенческих до гробовой пелены.

Изнутри подгнившая завязь плод безвкусный родит -
Не гордиться тебе наследником, царь Адам!
Семя, глина и кровь - не правда ли, ты "как бог"?
Ave, ты цезарь! Тебе повинуется - глиняный век,
Но и ты заплатил ему такую крутую дань,
Что нельзя не заставить себя гордиться такой ценой!

Если б жили мы в последние времена...

Заключение

Депру перемочь и беду перебдеть – дорога, дорога!
Стоялый ветер метро и бензиновый гул – до свиданья, до срока,
Паломнический автобус до Оптиной
в 22.10 отходит с Таганки – а кто в нем кто есть
Неважно, неважно – моя привереда-совесть
Сквозь лица людские в лицо мне не любит смотреть,
Но через мое же горло, едва не прорвав преграду
Нёба и языка, шепчет мне как не надо,
Землей о землю стучит, звонит в чугунное било –
Слова будто камни грызу, в полусне каменею сивиллой
Едва удержать умея чужую речь
Насмешливую и пафосную – что там ваш Заратустра,
О том, что не дело осень в Оптину пустынь –
В такое прозрачное время, когда приходит без стука
Тончайшее сожаленье о том, о чем и помнить преступно,
О том, что светло и тленно, солнечно будто листья,
Чего и хотеть нельзя, не то что о нем молиться,
И даже на полувздохе: Господи, сохрани!

Но под облачным небом в тумане звон колокольный
Тяжелый, холодный, медленный, монотонный
Сквозь медные листья плакучего надмогильного клена –
Я знаю, кого хороню, но звон этот не над ним.
Ах совесть моя! На честь мою не надеясь
Взгляни, как уснет во рву, будто бы некрещеный младенец,
Под звон из-за стен, от которого некуда деться –
Надежда и страсть моя, мое плотяное сердце,
И кровь его станет глиной, и зимними будут дни.
Лишь веруя в непреложность акривий и икономий,
На милость не уповая, но будто в Господнем доме
Найдется место ему - проплачь, от слез не слабея,
Над клеткой грудною, как над опустевшею колыбелью:
«О сердце мое, тебе равных не будет, усни!»
1 октября 2006

А здесь можно оставить свои впечатления о произведении
«Полина Федорова: На последней девятой земли»:

растянуть окно комментария

ЛОГИН

ПАРОЛЬ

Авторизоваться!